Традиции и новаторство Прокофьева
23 ноября в Каминном зале состоится концерт «Отзвуки великих эпох», который станет заключительным событием цикла вокальной музыки Сергея Прокофьева.
Камерный вечер с участием Анастасии Барун, Софьи Файнберг, Юрия Мончака, Дамира Закирова, Александра Шахова позволит слушателям по-иному взглянуть на русскую песенную культуру и ощутить единство традиции и новаторства в творчестве композитора.
Подробно о программе вечера рассказала «фортепианная правнучка» Прокофьева и концертмейстер Михайловского театра Наталья Дудик:
— Моя связь с Прокофьевым — почти семейная, можно сказать, я его фортепианная правнучка: он учился у профессора Есиповой, а мой педагог — у её ученицы. С детства я жила в его фортепианной музыке, но долго почти не знала вокальную — считала её неудобной для голоса, поэтому мой «джентльменский набор» ограничивался «Болтуньей» и парой романсов на стихи Ахматовой. Благодаря предложению директора оперной труппы Мзии Георгиевны Бахтуридзе мы с певцами открыли для себя вокальный пласт Прокофьева. Это стало настоящим прорывом: мы открываем творчество, к которому раньше даже не прикасались, и это поднимает нас на совершенно новый уровень.
— Особенно меня потрясли у Прокофьева его обработки русских народных песен — таких мелодий я раньше не слышала. В концерте прозвучит не весь цикл из 12 песен, мы разделили его на фрагменты — часть номеров уже звучала в других программах, и 23 ноября мы исполним оставшиеся шесть песен. Это подлинный фольклор. Если слушать их без аккомпанемента, звучит настоящая северная песня: собранная фольклористами в Заонежье, Пенеге, Печоре, на Вологодчине. Прокофьев брал этот «сырой» материал — записи с пластинок, напевы старых женщин, которые звучали где-то на завалинке, — и переосмыслял его так, что простая мелодия обретала художественную глубину. И самое поразительное — как он соединял вокальную строчку с фортепиано. На первый взгляд эти линии кажутся несочетаемыми, но Прокофьев их интерпретировал так, что рождался удивительный результат. Это не привычные нам «Коробейники» или «Метелица», не лубочная картинка. В его цикле есть и плач, и плясовая, и песня-раздумье — настоящая, глубокая народная музыка.
— В программе прозвучат две яркие зарисовки для тенора и баса — тоже на основе русских народных песен, специально написанные для дуэта. Один номер — «Не каждому женитьба удаётся» — такой театральный, будто в кабачке собрались чиновники времён Салтыкова-Щедрина. Второй — совсем другой, такой «былинный», тихий. Прокофьев намеренно противопоставил два жанра, и оба они по-своему выразительны. И интересно, что он не брал известные, «раскрученные» мелодии — он шёл туда, где фольклор ещё жил своей настоящей жизнью. Помню, ради интереса я послушала мотив одной песни отдельно — и подумала: «Обычная человеческая песня». А потом вступил рояль — и всё изменилось. Простой текст вроде «Ах, кари глазки, зачем вы скрылись?» вдруг оборачивается трагедией: «Пусть меня волки съедят и сердце у меня вырвут». Прокофьев возводит эту простую жалобу до трагедийного масштаба.
— Интересно, что голос без фортепиано — это чистая народная песня, а если слушать фортепиано отдельно — слышишь именно Прокофьева, его музыкальную речь, она звучит как самостоятельное фортепианное высказывание. Таких обработок я больше нигде не встречала: даже у Свиридова народная основа остаётся узнаваемо народной, а у Прокофьева она получает совершенно новое прочтение — такое, что тебя будто затягивает в транс. Ты прислушиваешься к словам и думаешь: «Да это же всё ещё русская песня», а потом понимаешь — нет, это уже Прокофьев. Он не шёл против текста там, где это не нужно: плясовые вроде «Эх, Дуняшка» остаются плясовыми, но даже они у него как будто «утяжеляются», обретают новую глубину. Это подлинный народный фольклор — наша история и наши корни. Я и не подозревала, какой богатый пласт хранится в северных краях — в Печоре, на Вологодчине.
— Интересно, что Прокофьев много лет вынашивал идею цикла народных песен: какие-то части написаны ещё в Париже, другие датируются 1945–1947 годами. В те годы в стране были очень сильны патриотические настроения — Победа ещё жила в каждом слове, в каждой ноте. Поэтому этот фольклорный цикл перекликается с оперой «Война и мир»: оба произведения посвящены подвигу народа. Вообще, народная тема в последние годы жизни Прокофьева стала одной из главных — при этом он всё больше стремился к лаконичности, ясности форм, почти к классицизму. Иногда его называют «советским Моцартом» — хотя чаще это прозвище достаётся Дунаевскому. Для меня же Прокофьев — воплощение классицизма XX века. Он стоит в одном ряду с Шостаковичем, Равелем, Пуленком, но всё равно остаётся фигурой совершенно особенной.
— Наш концерт — своего рода итог всего цикла: он соединяет две важные линии — любовь к русскому фольклору и к высокой поэзии. Второй концерт цикла был посвящен музыке на поэзию Серебряного века, теперь коснёмся золотого — Александра Сергеевича Пушкина. В середине программы прозвучат три произведения: два романса от лица мужского голоса и одно стихотворение от лица женщины — романс про пастушку. С ним связана довольно забавная история. Романс будто состоит из двух разных стихотворений: начинается с привычного школьного пейзажа — «как багряной зарёй...», а потом внезапно приобретает почти эротический подтекст, балансирует на грани. Когда мы с певицей разучивали его, сразу почувствовали: здесь что-то вырезано, сюжет обрывается слишком резко. История простая: пастушка идёт на рынок, сворачивает к вишеннику, забирается на дерево, с неё падает юбка, она висит на ветке и ждёт пастушка — он её снимает. Такой «советский» финал, уложенный в рамки цензуры. А на самом деле в основе — раннее лицейское стихотворение Пушкина, написанное в 14 лет, не публиковавшееся при жизни и вошедшее лишь в посмертное собрание как пример юношеской пробы пера. И у Пушкина конец этой истории, как вы можете догадаться, совсем другой. В ту эпоху это было обычным делом: все пробовали себя в таких вещах и не считали это предосудительным. Мы стараемся показать не самые известные тексты Пушкина, но из них складывается цельный цикл, раскрывающий три разных настроения.
— Конечно, нельзя было обойти стороной и советскую песню. Многие знают, что фрагмент Седьмой симфонии Прокофьева много лет служил заставкой к программе «Время». Если не знать автора, можно подумать, что это музыка Дунаевского, Блантера или Свиридова — настолько она похожа на типичную заставку к репортажу со съезда партии. Но Прокофьев написал это с иронией, даже с сарказмом. Он вернулся из эмиграции в 1930-е, и у него был свой, очень личный взгляд на происходящее. К тому же он славился чувством юмора — и в программе есть частушка про то, как кухарка может править государством, а также песня в переводе с белорусского: о том, как электрификация пришла в деревню, женщина вступила в колхоз — и будто расцвела вместе с новой жизнью. А венчает всё песня о Родине — уже без иронии, эпическая и по-настоящему патриотическая.
— Всё это показывает, насколько многогранен Прокофьев: его нельзя загнать в один жанр. Обработка народной песни, романс на стихи Пушкина и эта ироничная «советская» линия — три совершенно разных мира.
