18.01.2021
«Сбудется заветное желание»
29 января Дмитрий Головнин впервые исполнит партию Германа в опере Петра Ильича Чайковского «Пиковая дама». По признанию артиста, выступающего на сценах ведущих оперных домов, дебют на родной сцене в этой роли — огромный вызов.
— Два года назад я получил предложение исполнить Германа в театре Ла Монне в Брюсселе, — рассказывает Дмитрий Головнин. — Дебют должен был состояться в прошлом сезоне, в апреле. Но из-за пандемии планы сильно изменились. И теперь мой дебют случится на нашей сцене в Михайловском театре. Хотя должен признаться, сначала я был где-то внутри очень рад, что буду дебютировать не дома. Потому что петь перед русской публикой — это еще большая ответственность. С тебя спрос уже по «гамбургскому счету». Если ты берешься за эту роль, то ты должен соответствовать высочайшей планке. Герман для оперных — как у драматический актеров Гамлет, Отелло, Мышкин. Это тот горизонт, к которому ты всегда будешь стремиться и никогда не достигнешь. Конечно, речь о Германе Чайковского — у Пушкина он совсем другой.
— Когда я был еще трубачом в оркестре Мариинского театра, — вспоминает Дмитрий Головнин, — играя «Пиковую», как-то сказал коллеге-музыканту: «Если быть певцом, то имеет смысл исполнить именно эту партию». Хотя тогда о вокальной карьере я даже не помышлял. Для меня эта музыка — вершина творчества Чайковского. У Пушкина Герман изначально, как немец, все делает по плану. Он абсолютно холодный, рассудочный. У него есть цель — узнать карты, выиграть деньги. У Чайковского Герман человек страстно влюбленный, безрассудно влюбленный, потерявший себя. И эта любовь в процессе спектакля трансформируется в страсть к картам и выигрышу. Он где-то в середине партии говорит себе, что этот выигрыш даст ему счастье с Лизой. А в конце оперы она вообще исчезает из его головы. И только перед своей смертью Герман вспоминает ее. Происходит абсолютная трансформация — от одной страсти к другой. И это решено не только драматическими приемами, но и музыкальными. Первый раз, когда Герман слышит «Три карты, три карты, три карты» — то, что поет Томский в балладе, — повторяя эти слова, он ни разу не повторяет этот мотив. Мотив все время искаженный, то есть он еще не его. А в конце, он уже повторяет именно ту мелодику, которая характеризует эти три карты. И вот переход человека от одного состояния к другому — вот что крайне интересно сыграть.
— Когда меня спрашивают, почему я не пел Германа раньше, отвечаю, что, видимо, было не время, — продолжает артист. — Эта партия требует зрелости — вокальной и психологической, человеческой зрелости. У меня в жизни все всегда происходит вовремя. И, наверное, Герман появился тогда, когда я уже созрел. Хотя, есть и другие примеры, некоторые тенора пели эту партию будучи совсем молодыми людьми. Но каждому свое, а для меня — только сейчас. А вообще, я видел потрясающих Германов — Юрий Марусин, Гегам Григорян, Владимир Галузин — и все они были очень разными.
— Над этой партией я работаю с концертмейстером Марией Копысевой. С ней мы готовили Германа для Ла Монне и теперь — для нашей сцены. С Машей я работаю с самого моего поступления в наш театр. Мы с ней учились вместе и в училище, и в консерватории, знаем друг друга очень давно. Она меня слышит и, что еще важнее, я слышу ее. Концертмейстер — это наше зеркало, наш посох. И я страшно рад, что вот так меня судьба свела и так сложились отношения. Работа певца и концертмейстера очень интимная вещь. Мы же все очень ранимые. Никто не любит слышать критику в свой адрес. И когда концертмейстер говорит о твоих недостатках, ему нужно доверять. И доверие рождает конструктивную работу.
— Современная или классическая постановка — не принципиально, — признается певец. — Главное, чтобы современный режиссер понимал, о чем вообще идет речь. Нередко постановщики начинают придумывать какую-то свою историю. Но принципиальный момент, чтобы режиссер не нарушал идеи, заложенной композитором. Это же произведение про страсть, про любовь, про зависимость. И тут ты хоть в какие костюмы наряди героев, люди-то не меняются. Хоть 1000 лет назад, хоть сейчас. В конечном итоге — это история про людей. Можно сделать самый классический спектакль, и он будет пустой. Он будет костюмный — и что? Это же не о костюмах... А как сделать так, чтобы публика сопереживала тебе? Как вызвать в людях движение души и заставить их забыть хоть на время реальную жизнь? Может, в этом и нужность и важность театра? Я очень счастлив, что стал оперным певцом, что моя жизнь связана с театром и что совсем скоро сбудется мое заветное желание спеть Германа на сцене родного Михайловского театра.
— Два года назад я получил предложение исполнить Германа в театре Ла Монне в Брюсселе, — рассказывает Дмитрий Головнин. — Дебют должен был состояться в прошлом сезоне, в апреле. Но из-за пандемии планы сильно изменились. И теперь мой дебют случится на нашей сцене в Михайловском театре. Хотя должен признаться, сначала я был где-то внутри очень рад, что буду дебютировать не дома. Потому что петь перед русской публикой — это еще большая ответственность. С тебя спрос уже по «гамбургскому счету». Если ты берешься за эту роль, то ты должен соответствовать высочайшей планке. Герман для оперных — как у драматический актеров Гамлет, Отелло, Мышкин. Это тот горизонт, к которому ты всегда будешь стремиться и никогда не достигнешь. Конечно, речь о Германе Чайковского — у Пушкина он совсем другой.
— Когда я был еще трубачом в оркестре Мариинского театра, — вспоминает Дмитрий Головнин, — играя «Пиковую», как-то сказал коллеге-музыканту: «Если быть певцом, то имеет смысл исполнить именно эту партию». Хотя тогда о вокальной карьере я даже не помышлял. Для меня эта музыка — вершина творчества Чайковского. У Пушкина Герман изначально, как немец, все делает по плану. Он абсолютно холодный, рассудочный. У него есть цель — узнать карты, выиграть деньги. У Чайковского Герман человек страстно влюбленный, безрассудно влюбленный, потерявший себя. И эта любовь в процессе спектакля трансформируется в страсть к картам и выигрышу. Он где-то в середине партии говорит себе, что этот выигрыш даст ему счастье с Лизой. А в конце оперы она вообще исчезает из его головы. И только перед своей смертью Герман вспоминает ее. Происходит абсолютная трансформация — от одной страсти к другой. И это решено не только драматическими приемами, но и музыкальными. Первый раз, когда Герман слышит «Три карты, три карты, три карты» — то, что поет Томский в балладе, — повторяя эти слова, он ни разу не повторяет этот мотив. Мотив все время искаженный, то есть он еще не его. А в конце, он уже повторяет именно ту мелодику, которая характеризует эти три карты. И вот переход человека от одного состояния к другому — вот что крайне интересно сыграть.
— Когда меня спрашивают, почему я не пел Германа раньше, отвечаю, что, видимо, было не время, — продолжает артист. — Эта партия требует зрелости — вокальной и психологической, человеческой зрелости. У меня в жизни все всегда происходит вовремя. И, наверное, Герман появился тогда, когда я уже созрел. Хотя, есть и другие примеры, некоторые тенора пели эту партию будучи совсем молодыми людьми. Но каждому свое, а для меня — только сейчас. А вообще, я видел потрясающих Германов — Юрий Марусин, Гегам Григорян, Владимир Галузин — и все они были очень разными.
— Над этой партией я работаю с концертмейстером Марией Копысевой. С ней мы готовили Германа для Ла Монне и теперь — для нашей сцены. С Машей я работаю с самого моего поступления в наш театр. Мы с ней учились вместе и в училище, и в консерватории, знаем друг друга очень давно. Она меня слышит и, что еще важнее, я слышу ее. Концертмейстер — это наше зеркало, наш посох. И я страшно рад, что вот так меня судьба свела и так сложились отношения. Работа певца и концертмейстера очень интимная вещь. Мы же все очень ранимые. Никто не любит слышать критику в свой адрес. И когда концертмейстер говорит о твоих недостатках, ему нужно доверять. И доверие рождает конструктивную работу.
— Современная или классическая постановка — не принципиально, — признается певец. — Главное, чтобы современный режиссер понимал, о чем вообще идет речь. Нередко постановщики начинают придумывать какую-то свою историю. Но принципиальный момент, чтобы режиссер не нарушал идеи, заложенной композитором. Это же произведение про страсть, про любовь, про зависимость. И тут ты хоть в какие костюмы наряди героев, люди-то не меняются. Хоть 1000 лет назад, хоть сейчас. В конечном итоге — это история про людей. Можно сделать самый классический спектакль, и он будет пустой. Он будет костюмный — и что? Это же не о костюмах... А как сделать так, чтобы публика сопереживала тебе? Как вызвать в людях движение души и заставить их забыть хоть на время реальную жизнь? Может, в этом и нужность и важность театра? Я очень счастлив, что стал оперным певцом, что моя жизнь связана с театром и что совсем скоро сбудется мое заветное желание спеть Германа на сцене родного Михайловского театра.
