23.05.2013
«Евгений Онегин» готовится к фестивалю
Андрий Жолдак для показа на готовит новую версию «Евгения Онегина». В павильоне «Ленфильма», том самом, где осенью шла подготовка премьеры, вновь звучит музыка Чайковского. В постановку требовалось внести несколько изменений, которые позволили бы вписать сценическое действие в пространство средневековой крепости, но уже первые репетиции показали, что спектакль поменяется радикально. Видео-проекция «черно-белого» «Онегина» стала визуальным фоном фестивальной версии — видеозапись спектакля проецируется на огромном экране. Фрагменты декораций с продуманной небрежностью громоздятся по бокам сцены. Исполнители сменили монохромные костюмы на яркую летнюю одежду. Общая атмосфера действия напоминает раскованное курортное побережье. Андрий Жолдак готовит спектакль, который потребует от фестивальной публики серьезного интеллектуального усилия.
— Я делаю совершенно другую версию «Онегина», — прямо заявляет режиссер, отпустив участников репетиции на перерыв. — Приятно, что театр пошел на это, дал нам такую возможность. Ощущения от работы самые невероятные: у нас в голове сохраняется наш спектакль, но прямо на глазах он трансформируется, и вместе с этим расширяется что-то в нашем сознании. Таких ощущений мы никогда не испытывали.
— Фестиваль в Савонлинне — один из крупнейших в Северной Европе, с серьезными традициями, очень популярный. Билеты зрители бронируют за полгода, едут из разных стран. Здесь собирается публика, которая не просто любит оперу: она хочет представлять и понимать контекст современного оперного театра. Фестиваль — это, прежде всего, диалог концепций.
— В фестивальной версии «Онегина» мы совмещаем видео-трансляцию и фрагменты декораций нашего «черно-белого» спектакля, но мизансцены, которые я делаю для исполнителей, не будут следовать синхронно с теми, которые мы видим на крупных видео-планах. Вместе с мизансценами я меняю и сами мотивировки внутри спектакля. По сути, мы получим театр в театре. Публика будет смотреть, как артисты оперной труппы вспоминают спектакль, который давно не шел. Они его не копируют — пытаются воссоздать в другом месте пространства. И получается уже другая история. Что-то не сразу складывается: мы часто будем видеть монтировщиков, реквизиторов, ассистентов, которые что-то поправляют, меняют, доделывают. Получится, будто бы зритель допущен смотреть, как труппа вспоминает спектакль и от сегодняшнего ощущения делает его по-другому. Мне всегда было интересно туда заглянуть и показать ее зрителю — эту театральную кухню.
— Случится не просто раздвоение действия и сознания — оно случится в квадрате, и мы этого хотим, мы строим усложненную композицию. Неизменным остаются прекрасная музыка, оркестр, голоса. Но у зрителей будет возможность глазами выбирать между тем, что было, и что есть. Возникает постоянное сравнение. Мы заставим зрителя больше работать на спектакле, работать — в плане думать. Интересное интервью было у Андрея Тарковского. Когда он представлял свой фильм «Солярис» на Берлинском фестивале, его немецкий критик спросил, что, вот, это очень сложный фильм, медлительный, в вашем стиле, и нужно быть очень напряженным, чтобы понять, и Тарковский очень хорошо ответил. «Знаете, — он сказал, — когда мы делали этот фильм, мы, вся группа и я, мы очень напряженно работали. И я хочу, чтобы зрители ощутили это напряжение, когда они смотрят наш фильм. Я хочу, чтобы зритель также провел тяжелейший труд, который провел я». Мне близок этот ответ. Поэтому вопрос, «нужно ли в опере делать только иллюстрацию, просто сопровождать звучание музыки и голосов для удовольствия?» — для меня это вопрос. Я драматический режиссер, для меня это вопрос и я не знаю на него ответа, но я ставлю под сомнение, что это так.
— Обычно, если адаптируют спектакль, то полностью сохраняются мизансцены, трактовка, декорации. В нашем случае мы получим другой спектакль — во всех параметрах. По моим ощущениям, мы получим новую продукцию, и это очень интересный дополнительный экспериментальный момент. Я подумал, что если все это склеится правильно, художественно, если будет хороший резонанс на фестивале, надо нам будет осенью сделать русскую премьеру этой версии — в Михайловском театре или на другой площадке в Санкт-Петербурге, может быть, на открытом пространстве. Мне кажется, это интересно: увидеть спектакль, а потом его версию, где есть осколки прежнего спектакля, и из этих осколков складывается совсем другая мозаика. Для меня как специалиста театра было бы очень интересно это посмотреть.
— Я делаю совершенно другую версию «Онегина», — прямо заявляет режиссер, отпустив участников репетиции на перерыв. — Приятно, что театр пошел на это, дал нам такую возможность. Ощущения от работы самые невероятные: у нас в голове сохраняется наш спектакль, но прямо на глазах он трансформируется, и вместе с этим расширяется что-то в нашем сознании. Таких ощущений мы никогда не испытывали.
— Фестиваль в Савонлинне — один из крупнейших в Северной Европе, с серьезными традициями, очень популярный. Билеты зрители бронируют за полгода, едут из разных стран. Здесь собирается публика, которая не просто любит оперу: она хочет представлять и понимать контекст современного оперного театра. Фестиваль — это, прежде всего, диалог концепций.
— В фестивальной версии «Онегина» мы совмещаем видео-трансляцию и фрагменты декораций нашего «черно-белого» спектакля, но мизансцены, которые я делаю для исполнителей, не будут следовать синхронно с теми, которые мы видим на крупных видео-планах. Вместе с мизансценами я меняю и сами мотивировки внутри спектакля. По сути, мы получим театр в театре. Публика будет смотреть, как артисты оперной труппы вспоминают спектакль, который давно не шел. Они его не копируют — пытаются воссоздать в другом месте пространства. И получается уже другая история. Что-то не сразу складывается: мы часто будем видеть монтировщиков, реквизиторов, ассистентов, которые что-то поправляют, меняют, доделывают. Получится, будто бы зритель допущен смотреть, как труппа вспоминает спектакль и от сегодняшнего ощущения делает его по-другому. Мне всегда было интересно туда заглянуть и показать ее зрителю — эту театральную кухню.
— Случится не просто раздвоение действия и сознания — оно случится в квадрате, и мы этого хотим, мы строим усложненную композицию. Неизменным остаются прекрасная музыка, оркестр, голоса. Но у зрителей будет возможность глазами выбирать между тем, что было, и что есть. Возникает постоянное сравнение. Мы заставим зрителя больше работать на спектакле, работать — в плане думать. Интересное интервью было у Андрея Тарковского. Когда он представлял свой фильм «Солярис» на Берлинском фестивале, его немецкий критик спросил, что, вот, это очень сложный фильм, медлительный, в вашем стиле, и нужно быть очень напряженным, чтобы понять, и Тарковский очень хорошо ответил. «Знаете, — он сказал, — когда мы делали этот фильм, мы, вся группа и я, мы очень напряженно работали. И я хочу, чтобы зрители ощутили это напряжение, когда они смотрят наш фильм. Я хочу, чтобы зритель также провел тяжелейший труд, который провел я». Мне близок этот ответ. Поэтому вопрос, «нужно ли в опере делать только иллюстрацию, просто сопровождать звучание музыки и голосов для удовольствия?» — для меня это вопрос. Я драматический режиссер, для меня это вопрос и я не знаю на него ответа, но я ставлю под сомнение, что это так.
— Обычно, если адаптируют спектакль, то полностью сохраняются мизансцены, трактовка, декорации. В нашем случае мы получим другой спектакль — во всех параметрах. По моим ощущениям, мы получим новую продукцию, и это очень интересный дополнительный экспериментальный момент. Я подумал, что если все это склеится правильно, художественно, если будет хороший резонанс на фестивале, надо нам будет осенью сделать русскую премьеру этой версии — в Михайловском театре или на другой площадке в Санкт-Петербурге, может быть, на открытом пространстве. Мне кажется, это интересно: увидеть спектакль, а потом его версию, где есть осколки прежнего спектакля, и из этих осколков складывается совсем другая мозаика. Для меня как специалиста театра было бы очень интересно это посмотреть.
